По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

— Смотри, две красные ракеты пустили, — прервал молчание Васин. — Какой-то сигнал дают.

О смерти товарища никто не проронил ни слова. Просто так было легче.

А на пашню перед окопом плавно опустился важный, спокойный грач. Он посидел, порылся, оттопырив крыло, в своей дымчатой пазухе, отряхнулся и вперевалку пошел по борозде. На его вороненой спине блеснула яркая полоска солнечного луча.

— Гляди, грач, — удивленно прошептал Ржаной. — Вот ведь, а? Птица — и не боязно…

Волнуясь, он кинул в грача камнем. Грач подскочил и, лениво махая крыльями, улетел. Ржаной облегченно вздохнул.

— Ты зачем? — спросил Васин.

— Жалко, если убьет. Пусть летит себе, — ответил Ржаной, провожая птицу тоскующим взглядом.

Над головой завыла мина. Васин пригнулся, а Ржаной сел на дно окопа. Мина шлепнулась сзади. Завизжали осколки. Потом мины стали рваться со всех сторон. Начался огневой налет фашистских полковых минометов.

В это время был тяжело ранен Круглов. Его накрыло осколками, когда он не спеша раскладывал свои патроны. Мина разорвалась сбоку, и осколки впились ему в спину. Ржаной отнес его в землянку и бегом вернулся обратно. Опять никто ничего не сказал, только все помрачнели еще больше. Солдаты в бою скупы на слова. Друга вспоминают после боя. А в бою, даже если друг перестал стрелять, он всегда остается с солдатами до победного конца.

Никто ничего не сказал, когда Круглова отнесли в землянку, только Огольцов прошептал тонкими, искривленными страхом губами, считая оставшихся:

— Четверо.

Он был пятым, но о себе он забыл.

Под прикрытием огня минометов к фашистам спешило подкрепление. Солдаты бежали и падали, поднимались и бежали снова.

Лейтенант подозвал к себе Огольцова.

— Прикрой левый фланг! — крикнул он. — Коси их вдоль фронта, так вот! — Он показал, энергично махнув рукой, откуда и куда стрелять. — Огонь открывай, как только они сблизятся с нами метров на пятьдесят, но не раньше. Ясно?

— Ясно! — крикнул Огольцов.

Лейтенант неторопливо вытер о шинель выпачканную глиной руку, протянул ее Огольцову.

— Ну иди. — Он крепко пожал руку бойцу. — Иди! — И отвернулся, приставив бинокль к глазам.

Гитлеровцы поднялись во весь рост. Они шли с автоматами на животах под музыку губных гармоник и старались держать равнение.

— Спектакль, — сказал Васин. Голос его прозвучал незнакомо и хрипло — он даже сам не узнал своего голоса и облизал языком высохшие губы.

Ему никто не ответил. Только лейтенант улыбнулся. Ему трудно далась эта улыбка. Но она была необходима в такую страшную минуту. И он, пересилив себя, улыбнулся:

— Да, циркачи.

А фашисты подошли совсем близко. Они закричали и, стреляя из автоматов, побежали на окоп, спотыкаясь и тяжело вытаскивая ноги из грязи. У них были потные, сосредоточенные, с широко раскрытыми ртами лица.

Лейтенант отложил автомат и взялся за гранаты. Он их бросил в гитлеровцев одну за другой — пять штук. Еще в воздухе, потрескивая и легко дымя, взорвались запалы. Последняя граната упала под ноги высоченного немца, что бежал с криком прямо на лейтенанта. Ужас обезобразил лицо врага, когда граната маленьким комочком упала ему под ноги. Фашист пошатнулся, неестественно и смешно подпрыгнул, схватился обеими руками за голову, повернулся и побежал назад. Граната взорвалась, раскидывая рыхлую землю. Фашист упал, так и не оторвав рук от головы. В это время ударил пулемет Огольцова.

А справа несколько гитлеровцев сумели прорваться в окоп и, тяжело сопя, побежали к пулеметчикам. Навстречу поднялся Ржаной. Он с сожалением бросил недокуренную папироску и молча навалился на первого.

Второй гитлеровец, добежав до них, вытащил из-за пояса нож и, крякнув, всадил его в спину Ржаному. Потом он метнул две гранаты туда, где лежали Васин и Пономаренко.

Из блиндажа медленно полз Круглов. Он держал в руке тяжелую противотанковую гранату. Его старая шинель была окровавлена и порвана на спине. Когда ему становилось слишком больно, он ложился на землю и отдыхал. У него не хватило сил подползти ближе, но он видел, как гитлеровец ударил ножом Ржаного. Поставив гранату на боевой взвод, Круглов вытянулся по дну траншеи и, застонав, стукнул гранатой около себя по земле.

…Вечером все кончилось. Гул боя, затихая, откатился далеко к немецким позициям. А здесь, на бруствере окопа, одиноко стоял Огольцов в расстегнутой шинели. Он сделал все, чтобы не пустить сюда фашистов. Он стрелял из ручного пулемета, пока не подоспела наша рота, опрокинувшая врага. Тогда он поднялся и медленно пошел усталой походкой вдоль окопа. Его друзья все погибли. Его знобило. Он свернул в блиндаж и затопил печь, чтобы согреться. Для растопки понадобилась бумага. Он нашел ее на нарах, бумагу забыл там Свечников. Огольцов долго смотрел, как сгорело письмо, как занялись дрова. Печка раскалилась, но он долго еще не мог согреться.

— Шестеро, шестеро, — глухо прошептал он, глядя в огонь, — шестеро столько врагов уложили…

Он опять забыл сосчитать себя.

Ты едешь в Осташков

Машина, с ревом летела в темный холод весенней ночи. Она была высоко нагружена пустыми ящиками из-под снарядов. Ее сильно качало и резко вскидывало на выбоинах и буграх. Ящики ерзали из стороны в сторону, подпрыгивали, будто старались столкнуть друг друга на дорогу.

Я лежал на ящиках, уцепившись за толстую веревку, чтобы удержаться и не соскользнуть с этого удивительно подвижного груза. Вокруг свистел ветер. Я был полон тревоги за женщину, лежавшую на соседнем ящике и вцепившуюся руками в его углы. Я был готов в любую минуту подхватить ее, когда она устанет бороться с ящиками.

Вначале меня бесило ее упрямство. Она села вместе со мной. Регулировщик и я долго уговаривали ее не ехать. Она сказала:

— Еще не известно, когда будет другая машина, а я не могу ждать ни минуты.

— Но вы же свалитесь на первом километре, — уныло сказал шофер, молчавший до этого.

— Я буду крепко держаться. — Она помолчала, смутившись оттого, что ответила неубедительно. Упрямо тряхнув головой, она решительно полезла на ящики. — Все равно… я еду…

И вот мы едем. Мужественное молчание, с которым она переносила всю эту ужасную езду, постепенно покорило меня, и я скоро почувствовал к ней уважение. Мне захотелось сказать ей что-нибудь. Но я долго колебался, прежде чем задать самый простой вопрос. Наконец я спросил:

— Ну как вы себя чувствуете?

— Так же, как и вы.

— Значит, плохо. Вот сейчас приедем в Великие Луки, и я вас дальше не пущу…

— Нет, мне надо ехать…

— Куда вы едете?

— Мне надо в Осташков.

Я знал этот городок с пыльной